БРАТЬЯ

БРАТЬЯ

Как и три старших брата, Саша получил боевое крещение в стрелковой роте. Но они воевали с первых дней войны; он начал с ее второй половины, с наступательных боев под Минском.

Саша оказался солдатом побогаче. Ему не пришлось, как братьям, с бутылками горючей смеси идти против фашистских танков (в такой неравной схватке под Калинином погиб Степан) — Урал уже сработал для армии достаточно танков, самолетов и «катюш». Не винтовкой образца 1891 года были вооружены стрелки его роты, а новенькими автоматами. И хотя и ему нелегко было воевать, но все же легче, чем солдатам первых военных призывов, чем братьям, вынесшим трагедию отступления, шедшим где-то недалеко от него теперь тоже на Запад.

О Николае Саша знал: возвратился после второго ранения в строй, командир пулеметного расчета, первый в части получил высшую солдатскую награду — орден Славы. Об Иване долго не имел ни единой весточки. И вдруг читает в газете Указ Президиума Верховного Совета о присвоении Ивану звания Героя Советского Союза. Его Ванюша — герой?!

Вместе с ним (Ваня всего на два года старше) в неурожайный год ходил на заработки в далекие села, вместе играли, бегали в школу. С Ваней он мог подраться, а через полчаса делиться секретнейшей тайной. Одного роста, оба худые, стройные, светлоглазые, русые, они до того схожи были, что соседи путали, кто из них моложе и кого как звать. Уже окончил Ваня семилетку, на шахту поступил, а у него с Сашей оставались одни увлечения: вместе книги читали, ходили на рыбалку.

И это он, родной брат и друг, он — Герой Советского Союза. Это о нем пишут в газетах!

...Темной ночью октября сорок третьего, в нескольких километрах севернее Киева, командир вызвал комсорга пехотного полка Ивана Сысолятина, приказал возглавить отряд десантников, на восьми лодках форсировать Днепр и, захватив укрепления врага, обеспечить переправу батальона.

Лодки шли с интервалом, чтобы рыскающий глаз прожектора не нащупал, не нацелил на них огонь артиллеристов и минометчиков.

Крупными от ветра волнами Днепр подхватил лодки, понес наискось к высокому правому берегу. На середине реки холодный глаз прожектора выхватил из черноты все лодки одну за другой. Спокойный до того правый берег разъярился. Вихревые столбы воды и огня подымались под облака, падали с грохотом на десантников. Гневное око прожектора жгло и ликовало: одной лодки нет... трех нет...

Когда до берега оставалось метров шестьдесят, смерч вздыбил и первую лодку, скинул Сысолятина с бойцами в поток. Засвистели над головами трассирующие пули. Спасение — чаще нырять, скорее доплыть до берега

Когда одиннадцать бойцов почувствовали под ногами илистое дно, Иван Сысолятин повел их в атаку.

Действовали гранатами, ножами, потом повернули на удирающих немцев их же минометы и пушки.

До рассвета гитлеровцы несколько раз контратаковали десантников. Комсорг был контужен. Но десантники держались, пока батальон, а за ним весь полк, не форсировал Днепр, не ворвался на окраины Киева.

...В полку, где служил Саша, тоже были отважные хлопцы, с ними и в атаки ходил и в разведки — цену им знал Саша. И все же то, что делалось рядом, казалось обычным, а там Ваня и его одиннадцать бойцов, поднявшиеся первыми на крутой скальный берег Днепра, выглядели былинными богатырями. И завидовал Саша Ивану доброй, братской завистью.

Однажды в стрелковую роту наведался офицер отдела кадров штаба дивизии, стал знакомиться с наиболее грамотными, технически подготовленными солдатами.

Вызвал и комсорга роты Сысолятина.

— Командование рекомендует вас в военно-техническое училище дальней авиации. Хотите?

— Пойду.

Саша думал: в авиации, тем более бомбардировочной, он будет полезней, чем в пехоте, он сможет крепче мстить фашистам за горе матери и отца, за смерть Степана, за смерть в бою любимого учителя Петра Александровича Булгакова.

Его направили в училище.

За несколько месяцев Саша изучил радиоустановки, материальную часть тяжелых бомбардировщиков. Все шло хорошо: и стрельба из пулемета, и передачи по радио. Единственная загвоздка — прием. «Медведь мне на ухо наступил», — над собой подсмеивался Саша.

После окончания училища — опять фронт, на этот раз аэродром авиации дальнего действия, откуда летали бомбить логово фашистского зверя.

Сашу зачислили борттехником на бомбардировщик. Через несколько дней он уже шел с экипажем на боевое задание.

Полеты были дальние — на Кенигсберг, на приодерские укрепленные районы, на Берлин. С больших высот Саша видел мутные чужие реки, черепичные крыши. Иной раз глядел с тоской на лесистые холмы, чем-то напоминающие родные, елкинские. Но как покажутся города, как взглянет на ощетинившийся зенитками и трубами заводов огромный враждебный Берлин, так сжимается сердце: отсюда зверь пошел, здесь он прячется на черной, холодной земле.

Гибельные трассы пуль и снарядов прочерчивали мрак. С аэродромов поднимались фашистские асы. Им приказано не дать бомбардировщикам сбросить бомбы, сбить советские машины до подхода к целям. Тут борттехник гляди! Скорость у истребителей куда больше, чем у твоего бомбардировщика, появляются они неожиданно, стараются выйти в хвост корабля, а ты его прикрываешь своим пулеметом. Упустишь малую секунду, не успеешь открыть огонь раньше «мессера», не ударишь метче, чем враг, и пропали машина и экипаж.

В первых же полетах Саша понял: экипаж, звено, эскадрилья, полк — все это единый сплав, в котором нет малозначительного, второстепенного. Ошибся ты в бою по незнанию, нерасторопности, пренебрег даже мизерным — и подведешь всех товарищей, может быть, весь полк.

И горняцкий труд и фронт приучили Сашу к быстрой реакции на опасность — реакции столь же необходимой в воздухе, как и в шахте.

Разведка донесла, что в занятом накануне нашими войсками Кенигсберге противник высадил крупный десант. Приказ поднял в воздух полк бомбардировочной авиации. Прикрытие было крайне недостаточным — всего шестерка ястребков. Только появились бомбардировщики над участком приземления вражеского десанта и начали сбрасывать бомбовый груз, как налетело больше шестидесяти фашистских истребителей. Они атаковали внезапно и яростно. В первые минуты несколько бомбардировщиков запылало, врезалось в землю. Казалось, полк будет разгромлен. Но нет! Тяжелые советские машины, прикрывая друг друга, ощетинились огнем пушек и пулеметов, сбили сорок шесть немецких самолетов, вышли из схватки победителями.

За самоотверженность, храбрость в том воздушном сражении комсорг эскадрильи Саша Сысолятин был награжден медалью «За боевые заслуги».

В другой раз пришлось лететь в тыл врага над морем. После бомбежки легли на обратный курс. Машина, на которой летел Сысолятин, шла замыкающей, и Саша, ведя наблюдение, увидел вынырнувшее из-за облаков звено истребителей. Доложил командиру, приник к пулемету. Пальцы легли на гашетку, глаз был неотрывен от вражеских машин: бей точнее, сбивай столько, сколько появится...

Сожгли один истребитель, но другой сумел смертельно ранить наш бомбардировщик. Один из двух моторов верного «Ту-2» прохрипел, остановился, как останавливается, наверно, сердце.

Внизу — бурливое море. Вверху — враг. Дотянет ли корабль на одном моторе до далекого берега?

Майор Анницкий, хладнокровнейший командир планировал, используя набранную до этого высоту, отвоевывал у моря метр за метром и к берегу подлетел, чуть ли не касаясь крутых волн.

Нигде не видно было ровной площадки, даже пятнадцати-двадцатиметровой. Везде холмы. И все же посадил машину, спас экипаж классный летчик, один из тех, у кого учился Александр Сысолятин.

Год на фронте и еще шесть лет после войны Саша прослужил в авиации. Механик электрооборудования воздушного корабля, он до тонкостей изучил приборы, оборудование, мастерски пользовался ими в дальних полетах. Не раз выручала живинка, которая всегда теплилась в Саше.

Однажды потребовалось срочно произвести электросварку узла машины. На беду, электростанция выключила энергию на неопределенное время. Ждать? Приказ не будет выполнен. Саша быстро изготовил сварочный аппарат постоянного тока, и ремонт был закончен в указанный командиром час.

К пяти правительственным наградам Саши за доблесть и мужество на фронте прибавились знаки почета мирного времени — пятьдесят шесть благодарностей за успехи летные и рационализаторские, за создание миниатюр.

Плотно работал старшина Сысолятин. Нелегко было справляться с обязанностями механика электрооборудования воздушного корабля и секретаря комсомольского бюро подразделения, следить за новинками радио и электротехники и мастерить сложные, настолько малые диковины, что их невозможно было увидеть невооруженным глазом.

Сохранилась фотография: в комнатке солдатской казармы Саша шлифует микроскопические звенья велосипедной цепи. То был воскресный день. Летчики отдыхали после недели напряженнейших полетов, а для Саши отрада была потешить друзей, сделать почти невидимую цепочку, которая легче нитки прошла сквозь игольное ушко и намоталась на копчике маленькой иголки.

А сколько терпения потребовал его первый электромотор-малютка! Ротор, щетки — все, что полагается в действующем электромоторе. Видавшие виды фронтовые летчики и механики и те усомнились: игрушка? Какое же удовольствие они получили, когда на сцене клуба авиаторов лилипутик заработал.

Среди многих талантливых работ на окружной выставке творчества воинов-изобретателей сысолятинский электромотор был отмечен как лучший экспонат. Та цепочка Галля и тот мотор были первыми миниатюрами уральского Левши.

* * *

Вернулся Александр Сысолятин в родной край, сменил форму старшины авиации на гражданский костюм.

Старую шахту в Елкино закрыли, — все, что можно было взять из ее забоев, взяли. Зато в Артемовском, который слился с Егоршино в единый город, появились новые шахты, заводы и стройки. Было где развернуться, где наверстать упущенное.

Саша работал комсоргом машиностроительного завода, одновременно учился, окончил среднюю школу. Увлекся электроникой, увлек товарищей по заводу в кружок новой техники. Женился. Родился сын.

На четвертый год после увольнения в запас Александра Сысолятина выдвинули инструктором райкома партии.

По душе Александру Матвеевичу оказалась эта новая работа.

Нравилось бывать в шахтах, на железной дороге, в колхозах. Любил общаться с людьми. И людям такой партийный инструктор нравился: с ним веселей работается, с ним крепче получается!

Выехал как-то Александр Матвеевич на станцию «Не зевай» (есть малютка с таким названием; поезда, идущие на Нижний Тагил и Серов, останавливаются там на минутку: гляди, не зевай!). Пришел в поселок к рабочим кирпичного завода — клуба нет, отдохнуть негде, молодежь коротает время в неуютном общежитии, иные за картежной игрой и выпивкой.

Завел разговор об этом с коммунистами и комсомольцами. Спросил:

— Что вам мешает построить клуб?

— Денег не дают, материалов нет.

— А если методом народной стройки? Для субботников деньги не нужны. Кирпич — сверх плана, лесом район поможет. Давайте завтра на субботник. Начнем, а там пойдет.

На следующий день и молодежь, и пожилые рабочие, и домохозяйки, и школьники — все вышли на прилегающий к заводоуправлению пустырь. С молодыми ударниками копал котлован инструктор райкома партии Сысолятин.

Вскоре в поселке открывали клуб с библиотекой и зрительным залом на сто пятьдесят мест. Александр Матвеевич был приглашен на праздник как добрый друг поселковой молодежи.

Каждый шаг Александра Матвеевича на виду у народа, о нем все и всё знают, но даже самые близкие друзья и те представления не имели, что он увлекался миниатюрами.

Однажды его товарищ, тоже инструктор райкома, явился утром с новостью:

— Слышали радио? Деревянное ведерце — в бутылке. Собрал за три месяца. Вот это мастер!

Сысолятин отмалчивался, в его глазах заметили смешинки.

— Что? — возмутился товарищ. — Ты, поди, табуретку не сколотишь, а смеешься.

Александр Матвеевич взял с тумбочки графин, вылил из него воду.

— В этом графине соберу бочонок.

— За сто лет, наверно.

— За полгода.

— Спорим?

— Спорим!

Друзья, которые были при этом, приняли все за шутку и уже забывать стали о заключенном пари, как через два с половиной месяца Александр Матвеевич принес тот самый графин. Внутри него, красуясь гладкими боками и блестящими поясками из нержавеющей стали, стоял бочонок.

— Диковина! Как ты его собирал? — поразились друзья.

— У отца спросите. Он у меня гостил, когда я заканчивал сборку. Смотрел, покряхтывал. Вышел я на минуту на кухню, возвращаюсь — отца нет, графина нет. Выбежал на лестницу, вижу: топает старик к выходу, размахивает сердито графином, ищет, где бы лучше разбить. «Отдай! Ты что надумал?!» — кричу, а он с возмущением: «Тебе своих нервов не жалко, мои пожалей. Терпежу нету, ты же замучаешься...» — «А ты не гляди...» Больше я старика к себе во время работы не допускал...

На следующий день, когда собрались чествовать победителя спора, Александр вынул из кармана тонкий, диаметром пять миллиметров, карандаш и преподнес одному из друзей. На конце карандаша уместились рисунок развернутой книги и дарственная надпись из десятка слов. Друг был удивлен не менее, чем обрадован необыкновенным подарком.

— Теперь и я поверю в Левшу, — сказал он и шутливо добавил; — Не задумал ли ты, Саша, «аглицкую блоху» сотворить, заставить ее «дансе» танцевать?

— Блоху?.. Можно и блоху.

Еще в дни летной службы Александр, начитавшись Лескова и задумавшись над его Левшой, хотел сделать из стали блоху, но отбросил мысль как ребяческую: не выставлять же блошку на армейской выставке! Теперь же, после слов друга, решил попробовать.

Взял энциклопедию, прочитал о блошках, посмотрел фотографии в их естественном и увеличенном виде. Сопоставлял, сравнивал и стал снимать с них вроде копии: первую сделал из свинца, сантиметра на полтора, вторую, поменьше, — из бронзы. На копиях упражнял пальцы, глаз, изготовил специальные резцы для создания блошки.

И опять к Сысолятину потянулись знакомые. В сильную лупу рассматривали серебряную блошку размером в один миллиметр. Стоило задеть ее кончиком иглы, как срабатывала вставленная в брюшко пружина, и блоха, энергично Шевеля лапками, исполняла забавный танец.

Журналисты хотели сфотографировать блошку — ничего не вышло. Зато фотографии бочонка в графине размножили, направили в газеты и журналы Советского Союза и некоторых зарубежных стран.

Было, конечно, приятно, что его изделия произвели впечатление, что люди, разбирающиеся в сложностях такой работы, желают ему успехов, но радости полной Александр Матвеевич не мог испытывать: ведь сделал то, что пришло в голову после случайного спора, сделал наспех. А если взяться всерьез за микроминиатюру? Сможет ли? Способен ли?..

Размышлял немало, на чем бы испытать себя, и начал делать те миниатюры, о которых в шестидесятом году заговорили на Урале и в Москве.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

«МОСКВИЧ» И «ГОРБАТЫЙ» – РОДНЫЕ БРАТЬЯ

Из книги Дураки, дороги и другие особенности национального вождения автора Гейко Юрий Васильевич

«МОСКВИЧ» И «ГОРБАТЫЙ» – РОДНЫЕ БРАТЬЯ Только-только отгремела война, СССР лежал в руинах, а партия и Сталин решили, что малолитражный легковой автомобиль нужен советскому народу. Бытует мнение, что эта машина целиком повторяет «Опель-Кадет», вывезенный


ОПЕЛЬ – ЭТО БРАТЬЯ

Из книги автора

ОПЕЛЬ – ЭТО БРАТЬЯ Тот, кто хорошо учил историю, помнит, что такое Тридцатилетняя война в Европе. Помните: католики с протестантами, гугеноты с какими-то там фридрихами – в общем, черт их там в XVII – XVIII веках разберет, думаю, что они и сами за тридцать лет запутались – кто с


ПЕЖО – ТОЖЕ БРАТЬЯ. НО ЗДЕСЬ НЕ ОБОШЛОСЬ БЕЗ ЖЕНЩИНЫ

Из книги автора

ПЕЖО – ТОЖЕ БРАТЬЯ. НО ЗДЕСЬ НЕ ОБОШЛОСЬ БЕЗ ЖЕНЩИНЫ Сколько раз я благодарил себя за то, что перед поездками не ленюсь найти время и прошерстить все, что возможно по той теме, какую собираюсь осваивать. Вот и сейчас – сижу в самолете «Эр Франс», жую круассаны, запиваю кофе